Тургенев И.С.
Read this Russian short story in the original on Самовар — free, no account needed.
Всю зиму с 1847 на 1848 год я прожил в Париже. — Квартира моя находилась недалеко от Палэ-Рояля, и я почти каждый день ходил туда пить кофе и читать газеты. — Тогда еще Палэ-Рояль не был таким, почти заброшенным местом, каким он стал теперь, — хотя дни его славы уже давно миновали, той громкой и особенной славы, которая, бывало, влагала в уста нашим ветеранам 1814 и 1815 годов, при первом свидании с человеком, возвратившимся из Парижа, неизменный вопрос: «а что поделывает батюшка Палэ-Рояль?» — Однажды — дело было в первых числах февраля 1848 года — я сидел за одним из столиков, расположенных вокруг кофейной Ротонды (de la Rotonde), под навесом. — Человек высокого роста, черноволосый с проседью, жилистый и сухощавый, в заржавленных железных очках со стеклышками серо-дымчатого цвета на орлином носу — вышел из кофейной, оглянулся — и, вероятно, убедившись, что все места под навесом были заняты, подошел ко мне и попросил позволения подсесть к моему столику. — Я, разумеется, согласился. — Человек в серых очках не сел, а обрушился на стул, сдвинул на затылок свой ветхий цилиндр и, опершись костлявыми руками на суковатую палку, потребовал чашку кофе, а от поданной ему газеты отказался с пренебрежительным пожатием плеча. Мы обменялись немногими незначительными словами; — помнится, он раза два воскликнул про себя: какое проклятое… проклятое время! — торопливо выпил чашку и вскоре ушел; но впечатление, оставленное им, не тотчас во мне изгладилось. — То был несомненно француз из южной Франции — провансалец или гасконец; его загорелое, морщинистое лицо, ввалившиеся щеки, беззубый рот, глухой и как бы каркающий голос, — самая одежда, истасканная, запачканная, словно не на него сшитая, все говорило о беспокойной, страннической жизни. «Бывалый, ломаный, битый человек», думалось мне; «он не только теперь в „подмазке“; — он, вероятно, всю жизнь провел в тесноте да в подчинении; откуда ж это — не то невольное, не то сознательное чувство превосходства в выражении лица, в каждом движении, в самой походке, шмыгающей, небрежной? — Бедняки — смиренные — так не ходят». — Особенно поразили меня его глаза, темно-карие, с желтоватыми белками; он их то раскрывал во всю ширину и устремлял прямо перед собою неподвижный и тупой взор, то странно ёжил их, приподнимая взъерошенные брови и взглядывая боком через края очков… злая насмешливость загоралась тогда в каждой его черте. Впрочем, я недолго размышлял о нем в тот день: ожидание предстоявших банкетов в пользу реформы волновало весь Париж — и я принялся читать газеты.
Самовар — the whole library / вся библиотека